Когнитивная наука из цикла передач Гордон №164

Что такое когнитивная наука и как язык влияет на категориальное восприятие мира? Действительно ли рационален человек в своём поведении и выборе? Почему наши знания о мире антропоморфны? О том, чем человеческий язык отличается от коммуникационных систем животных, а интеллект человека от «интеллекта» компьютера, — доктор биологических и филологических наук Татьяна Черниговская и профессор Дрезденского университета Борис Величковский.


Участники:

Величковский Борис Митрофанович — доктор психологических наук (Дрезден)

Татьяна Владимировна Черниговская — доктор биологических и филологических наук

Развернутый план дискуссии:

  • Возможно, когнитивная наука является ключевой дисциплиной ХХ века. Это мнение разделяли Нильс Бор и Альберт Эйнштейн. Всякая наука зависит теперь от когитологических предпосылок. Когнитивная наука — когитология — новое интердисциплинарное направление, зародившееся примерно двадцать лет назад. В результате старое разграничение между лингвистикой, психологией, неврологией и другими областями знания стали не столь явными. Язык это в принципе междисциплинарная проблема.
  • Чем наш язык отличен от звериного? Как язык «уложен» в мозгу — разные взгляды. Голографическая идея структуры мозга и другие взгляды. Как зависит наше описание мира от языка? Зависимость категориальной сетки восприятия от языка (например, запахи и цвета). Роль «знаковой грамотности» и выносной памяти в сверхбыстром развитии культуры (по сравнению с биологическими временами). Кардинальная роль специфики человеческого мышления в познании мира, т. е. антропоморфность любого знания. Отличие «мышления» машины от такового у человека.
  • Языковое мышление. В развитие начатого с Тульвисте разговора о разных типах мышления: рациональны ли человеческие существа, например, в своих экономических решениях и поведении?
  • Каковы методы когнитивной науки?
  • Роль гипотезы лингвистической относительности Э. Сэпира и Б. Л. Уорфа для развития когнитивной науки.
  • Практические следствия когитологии представляют большой интерес и важность, например, для новейшей теории информации и коммуникационных технологий, для военной авиации, автомобилестроения, медицины и т. д.

Обзор темы

В книге «Литературный разум: Происхождение мышления и языка» M. Тернер вводит в лингвистическое пространство новые координаты, выделяющие роль матафорического мышления и дискурса в формировании сознания и языка Homo Loquens, противопоставляя врожденным символическим правилам как основе языковой способности человека Хомского парадоксальное, казалось бы, утверждение: «Язык — дитя развитого, уже „повествующего“ мозга». Ещё более парадоксальна идея, которую развивает T. Дикон «Язык — паразит, оккупировавший мозг». Мозг и язык, таким образом, ко-эволюционируют, но главную адаптационную работу делает язык. Дети уже рождаются с мозгом, готовым к синтаксическим процедурам именно из-за развития языка в сторону наиболее вероятностных характеристик, что и фиксируется мозгом генетически. Более того, обсуждается проблема влияния языка на «организацию природы» — язык, согласно этой идее, наводит порядок, и природа как бы учится у него. А сама упорядоченность значит для нас так много не оттого, что она присуща самому миру, а потому лишь, что наше сознание её этому миру навязало, и он — научившись — стал упорядоченным.

Мозг необходим для мышления, но недостаточен. Нужен опыт. Интеллект развивается. Роль коры у новорожденных детей крайне мала (чуть ли не 80% нейронов формируются после рождения). Общеизвестно, что общая масса мозга менее важна, чем его внутренняя организация и богатство связей, которые — как теперь становится всё более очевидным — в огромной мере зависят от того, чем данный мозг занимается и в какой мере. Потенциальная возможность говорить зависит от генетических факторов, а реальная речевая продукция — от опыта.

Ещё И. И. Шмальгаузен писал, что все биологические системы характеризуются способностью к саморегуляции, и среди факторов саморегулирования в онтогенезе нужно отметить три главных: 1. Развитие по генетической программе; 2. Развитие в зависимости от воздействия внешней среды — например отрицательное воздействие сенсорной депривации ведёт к недоразвитию мозга, дети — маугли и т. д. 3. Собственная сознательная саморегуляция — свойство, нарастающее с повышением ранга биологических объектов на эволюционной лестнице как результата возрастающей роли индивидуального, а не группового поведения. Признак эволюции — рост независимости от внешней среды. И, конечно, нарастающая относительная независимость от внешней среды уже внутри сообщества людей по мере развития человечества в целом и совершенствования отдельных индивидуумов в результате кропотливой работы самого индивида и воспитывающих=образовывающих его людей. Карл Прибрам, один из самых известных нейрофизиологов ХХ века, отмечает, что внешнее поведение организма определяется сложно организованным механизмом, сформировавшимися компетентными (как он это формулирует) структурами, функции которых зависят от опыта в данной внешней среде. Даже сам Хомский, главный из тех, кто настаивает на примате генетики для языка, подчёркивает различие между компетенцией (некоем врождённом знанием мозга о языке вообще, не конкретном языке) и успешной речевой деятельностью. Овладение языком это Принципы и Параметры (как он это называет), которые получаются из инпута, т. е. внешнего речевого окружения и, наложившись на общеязыковые алгоритмы, дают знание данного первого родного языка. Под компетенцией в теориях научения, неважно для животных или человека, понимают сумму знаний, которые определяют пределы успешности выполнения задачи. Если компетенция, в том числе и генетическая равна нулю, то никакие побуждения не могут вызвать выполнение данной задачи.

Приступая к обсуждению одной из мировых загадок (Хаксли), быть может, даже самой сложной из них, мы ставим себе скромную цель упорядочивания небольшой части существующих мнений и первых эмпирических данных о природе сознания. Значительная трудность состоит в неточности используемых понятий. На всемирном психологическом конгрессе 2000-ого года в Стокгольме руководителям симпозиумов по вниманию и сознанию — Анне Трисман и канадо-эстонскому психологу Энделу Тулвингу в один и тот же день был задан вопрос о соотношении внимания и сознания. Ответы были похожи, но с точностью до наоборот. По мнению Трисман, на этот вопрос нельзя дать ответ, поскольку никакого единого внимания не существует. Для Тулвинга ответ невозможен, так как на самом деле не существует единого сознания. Мы рассмотрим сначала общие нейрофизиологические гипотезы, потом нейропсихологические факты и уровневые объяснения.

Интересно, что если 30 лет назад разгадку проблем, связанных с психологией сознания было принято искать в физических теориях, таких как квантовая механика, то сегодня доминирующую роль играют нейрофизиологические соображения. В связи с этим можно говорить об эпохе нейрофилософии сознания. Центральный факт состоит в распределенном характере обработки отдельных признаков и характеристик объектов в разных участках мозга. Например, когда мы видим движущийся желтый автомобиль, его форма, движение и цвет выделяются различными модулярными механизмами. Как объяснить интеграцию этих параметров в нашем субъективном опыте?

Одна из конкретных гипотез разрабатывается Нобелевским лауреатом по биологии (присуждена за открытие двойной спирали ДНК) Фрэнсисом Криком и нейроинформатиком Кристофом Кохом. Предполагается, что перцептивная интеграция, столь характерная для нашего сознательного восприятия, связана с синхронной активацией обширных областей сенсорной коры в диапазоне ГАММА-ритма, т. е. с частотой порядка 40–70 Гц. Нейроны, разряжающиеся в фазу в разных участках мозга, могли бы кодировать различные признаки одного и того же объекта во времени, без обязательного пространственного объединения информации. Хотя этой гипотезе не хватает эмпирических доказательств (имеющиеся данные в основном получены при изучении нейронов зрительной коры кошки), известно, что ГАММА-ритм резко ослабевает в состоянии общей анестезии.

Еще одна гипотеза предложена нейрофизиологом Гансом Флором (1991). По мнению этого автора, акт осознания — это функция нейронной сети в целом, которая и сама меняется в его результате. Он подчеркивает специфику биохимических и пороговых характеристик части синапсов нейронов головного мозга, а именно так называемых N-methyl-D-asparate (NMDA) синапсов. Их отличают относительно высокие пороги, но если подобный «синаптический барьер» преодолевается, то величина порога сразу и на длительное время снижается, так что пре- и постсинаптические нейроны начинают работать как одно целое. Для преодоления NMDA-синапсов в общем случае недостаточно одной только сенсорной, или модально-специфической активации. Необходимой является одновременная конвергенция на тех же нейронах неспецифических влияний, источником которых служит восходящая ретикулярная формация. Иными словами, активация должна быть массивной, как при ориентировочной реакции, возникающей в ответ на новое, неожиданное или субъективно значимое развитие событий. Как раз эти параметры способствуют осознанию конкретного эпизода, что ведет к одноразовому научению и формированию эксплицитной памяти. Возможная связь NMDA-синапсов с сознанием была проверена с помощью их биохимического блокирования. Подобные манипуляции неизменно вели к общей анестезии. Гипотеза Флора может быть объединена с предположением о роли ГАММА-ритма, если учесть, что синхронизация активности нейронов позволяет лучше «пробивать» высокие синаптические пороги.

Намечающиеся нейрофизиологические подходы не позволяют пока объяснить содержательные аспекты нашего субъективного опыта, в особенности его временные характеристики. Между тем именно здесь научный анализ до сих пор наталкивается на фундаментальные трудности при интерпретации восприятия событий и процессов инициации произвольных движений. Рассмотрим, например, хорошо известный и казалось бы простой феномен стробоскопического движения. При последовательном показе двух неподвижных объектов на близких позициях и с асинхронностью включения около 100 мс мы обычно воспринимаем лишь один объект, движущийся от места первого предъявления к месту второго. Если признаки объектов (цвет или форма) отличаются друг от друга, то в процессе движения происходит соответствующая трансформация восприятия — например, примерно в середине траектории иллюзорный объект меняет свой цвет на цвет второго объекта. Вопрос состоит в том, откуда наше восприятие может знать направление и скорость движения, а также характер необходимых трансформаций до того, как второй объект предъявлен.

Поэтому для многих авторов восприятие движения есть результат интерпретации стимульных событий, осуществляемой после показа второго объекта и лишь затем проецируемой в прошлое. С обычным для него остроумием Деннетт (1992) различает при этом оруэлловскую и сталинскую модели детерминации содержаний сознания. Первая модель обыгрывает работу «министерства правды» из знаменитого романа Джорджа Оруэлла «1984», которое занималось постоянным «исправлением» прошлого — вплоть до перепечатки старых газет — в интересах актуальной политической конъюнктуры. Применительно к стробоскопическому движению это могло бы означать, что вначале мы видим неподвижные объекты, но потом это восприятие корректируется на восприятие движения, а следы исходной версии событий стираются. По сталинской модели, все, что мы осознаем, есть результат отсроченной инсценировки, в общем случае имеющей слабое отношение к действительности. Прообразом здесь, очевидно, служат показательные процессы 1930-х годов, в которых обвиняемые не только признавались в якобы совершенных преступлениях, но и сами помогали на подготовительном этапе в фабрикации доказательств.

Для Деннетта обе эти модели связаны с гипотезой картезианского театра. Если нет сцены и нет зрителя, то отпадает и необходимость инсценировки. Собственную точку зрения Деннетт осторожно формулирует как гипотезу множественных набросков. Множество латентных описаний текущих событий сосуществует одновременно, причем одни из них могут усиливаться по мере поступления новой информации, тогда как другие ослабевать. Отображаемое в подобных описаниях время событий не следует путать с временем поступления сенсорной информации. Так, если мы слышим фразу «Петя пришел после Маши, но раньше всех пришла Ира», то хотя в порядке поступления информации «Петя» упоминается раньше, чем «Маша» и «Ира», в сознательной репрезентации описываемых событий приход Иры будет предшествовать появлению Маши и Пети. Аналогично, кстати, обстоит дело и с пространственными характеристиками репрезентированных объектов, которые не следует путать с локализацией стимулов на рецепторных поверхностях — например, в силу стабильности видимого мира воспринимаемое пространственное положение объектов остается неизменным при сакккадических движениях глаз, меняющих положение стимулов на сетчатке.

Гипотеза множественных набросков пока сама имеет характер очень общего наброска, не позволяющего делать экспериментально проверяемые предсказания. По нашему мнению, при обсуждении проблемы сознания нужно учитывать два обстоятельства. Во-первых, рефлексивное сознание и произвольный контроль часто запаздывают по отношению к их собственным фоновым операциям, в частности, наше внимание оказывается быстрее сознательных решений обратить на что-то внимание. Причина этого состоит в том, что произвольная смена задачи, связанная с принятием интроспективной установки, предполагает участие высших префронтальных структур и опосредованно сравнительно медленными процессами внутренней речи. Во-вторых, следует предположить существование нескольких, качественно различных форм сознания, отличающихся уровнем их механизмов.

Рассмотрим сначала данные, показывающие что сознание и произвольные интенции — это сравнительно медленные процессы, тогда как внимание — быстрый. Мы неоднократно подчеркивали выше, что перерывы в зрительном восприятии, связанные с саккадами и с морганиями, обычно не осознаются нами, как и многие другие факты, например, наличие в поле зрения слепого пятна (участка сетчатки, лишенного рецепторов) и невозможность отчетливого восприятия уже на расстоянии нескольких угловых градусов от точки фиксации. Почему наше сознание говорит, что мы видим огромное, наполненное светом и цветом пространство? Потому, что когда мы начинаем спрашивать себя, «А вижу ли я отчетливо мое окружение, скажем, слева от рассматриваемого сейчас предмета?», наше внимание уже переместилось туда и еще не вполне сформулированный вопрос прерывается ответом — «Вижу, конечно, вижу!». Также обстоит дело и со стабильностью видимого мира. Всякий раз, когда мы задаем себе вопрос о положении видимых предметов, процессы быстрой пространственной локализации, оказывается, уже успели дать нам ответ. В результате у нас возникает впечатление непрерывного во времени и пространстве образа стабильного окружения.

В этом же контексте следует рассматривать и другую проблему, в равной мере важную для классической философии, психоанализа и современной нейрофилософии сознания. Мы объясняем наши действия и поступки в терминах сознательных целей и намерений. Существенны ли эти интенциональные состояния на самом деле или они лишь оправдывают наши действия post factum? В последние два десятилетия были проведены эксперименты, в которых можно было сравнивать время, когда испытуемые сообщали о том, что хотят совершить некоторое произвольное движение, и когда они реально начинали его делать или, по крайней мере, к нему готовиться. О последнем можно было судить по активации моторной коры или по переводу взгляда в нужную область пространства. Эти признаки внимания и подготовки действия возникали за 300–500 мс до того, как испытуемые отдавали себе отчет в том, что хотят осуществить действие. Не означает ли это, что настоящее решение было принято раньше, а интроспекция представляет собой инсценировку в духе картезианского театра? Сами по себе эти факты, по-видимому, еще недостаточны, чтобы поставить под сомнение свободу воли, ведь наблюдаемая ранняя активность и последующий субъективный отчет не противоречат друг другу, разворачиваясь в русле единого действия.

Возвращаясь к перцептивному сознанию, естественно попытаться проверить его связь с двумя выделенными ранее уровнями — предметного (фокального) и пространственного, «амбьентного» восприятия. По отношению к фокальной (нижне-височной) системе ответ представляется очевидным, но существует ли амбьентное сознание? Мнения на этот счет расходятся. Можно попробовать подойти к этому вопросу эмпирически, воспользовавшись описанной в предыдущей главе возможностью дифференциации амбьентных и фокальных зрительных фиксаций при рассматривании сложных изображений. Несомненно, заполненность пространственной периферии протообъектами, текстурами и светом существенна для восстановления впечатления, возникающего при рассматривании исходной картины. Именно так и могла бы выглядеть амбьентная компонента перцептивного сознания, соответствующая уровню С в терминологии Н. А. Бернштейна. Как отмечал Бернштейн (1947), координации любого уровня, независимо от его абсолютной высоты, могут осознаваться нами, если только он оказывается ведущим в решении задачи.

Преимущество уровневой трактовки особенно отчетливо выступает при рассмотрении нейропсихологических данных. Согласно старым и некоторым новым работам по восстановлению движений, выпадение определенного класса движений может быть компенсировано за счет включения этих движений в задачи более высоких уровней. Так, пациент с поражениями уровня С может быть неспособен протянуть руку на определенное расстояние, однако легко осуществляет это движения в контексте предметного действия (беря шляпу) или символического социального жеста (предлагая гостю чашку кофе). Множество похожих наблюдений обсуждается и в современной когнитивной нейропсихологии. Например, в случае так называемого слепозрения (blindsight) — несколько спорного синдрома выпадения зрительного перцептивного сознания, возникающего иногда при поражениях зрительной коры — пациенты теряют способность восприятия предметов, но тем ни менее могут восстановить некоторые сведения о их семантической принадлежности. Наиболее многочисленные и надежные результаты такого рода получены при изучении нарушения пространственного осознания, известного как синдром игнорирования полупространства.

Этот синдром имеет несколько разновидностей, соответствующих множеству возможных пространственных систем отсчета, но чаще всего он выступает как игнорирование левой половины зрительного окружения. Нейрологические нарушения обычно связаны с поражениями правых теменных или премоторных областей, т. е. как раз тех структур, которые являются кортикальным субстратом уровня пространственного поля С. Специальные тесты показывают, что пациенты способны различать стимулы в левой части зрительного поля, но совершенно не обращают на них внимания ни в своем восприятии, ни в своих действиях. Точно такое же игнорирование полупространства возможно и в пространственных представлениях этих пациентов.

Канадская исследовательница Марлен Берман и ее коллеги (1996) показали, что в ряде случаев восприятие предметов может компенсировать выпадение пространственного осознания. Они показывали пациентам предметы, которые затем перемещались или поворачивались, так что некоторые их части теперь находились в игнорируемой половине пространства. Оказалось, что в этом случае работа с объектами в целом и в частности с их фрагментами, расположенными в обычно игнорируемой половине пространства, оказывалась возможной, что доказывает компенсаторное влияние уровня предметного восприятия D. Имеются данные о возможности выделения семантики, т. е. влиянии еще более высокого уровня концептуальных структур Е. При показе в игнорируемой часто полупространства изображений предметов пациенты не могут их назвать или опознать в прямом тесте на память. Но если им дается впоследствии задача лексического решения, то ее результаты свидетельствуют об имплицитной обработке неопознанных изображений: слова, семантически с ними связанные ведут к значительно более быстрым ответам. Самые яркие примеры уровневых эффектов при игнорировании полупространства получены с глухонемыми пациентами. В непосредственном восприятии и своих предметных действиях они демонстрируют стандартную картину игнорирования левой половины пространственного окружения. Ситуация однако резко меняется, когда эти пациенты начинают использовать язык жестов. Пространственное окружение используется в языке жестов для символического размещения упоминаемых в разговоре персонажей, что позволяет ссылаться на них в ходе разговора просто указывая пальцем соответствующее направление. Как оказалось, эти пациенты столь же часто и эффективно используют при этом левое полупространство, как и правое.

Итак, намечающийся в современных исследованиях подход к проблеме сознания напоминает старое римское правило «Разделяй и властвуй». Феномены сознания специфически связаны с уровневой организацией, причем на каждом из уровней они выполняют важнейшую функцию интеграции разрозненных модулярных механизмов нейрофизиологической обработки. Можно предположить поэтому, что по мере того, как будут уточняться детали уровневой организация познавательных процессов, будет проясняться и эта мировая загадка. Одной из важнейших областей применения идей уровневой организации, прямо связанный с различения нескольких форм сознания, стала в последние годы психология и нейрофизиология памяти, к рассмотрению проблем и методов которой мы сейчас и переходим.

Мнение, что мышление есть язык, или, по крайней мере «приватный язык», «язык про себя» широко распространено в истории науки. Столь же широко представлено мнение, что мышление (или познание в целом) определяется особенностями естественного языка. Эта точка зрения была чрезвычайно популярна в течение всего 19-ого столетия. По словам Вильгельма фон Гумбольдта: «Так как восприятие и деятельность человека зависят от его представлений, то его отношение к предметам целиком обусловлено языком… Каждый язык описывает вокруг своего носителя невидимый круг, покинуть который можно лишь вступив в другой круг». В 20-м веке сначала американский лингвист Эдвард Сэпир, а затем антрополог Бенжамин Ли Уорф выступили с близким тезисом, получившим название гипотезы лингвистической относительности (известной также как гипотеза Сэпира — Уорфа). Согласно Уорфу, «мир предстает перед нами в качестве калейдоскопического потока впечатлений, которые должны быть организованы нашим разумом, а значит, прежде всего лингвистической системой нашего разума… „Реальный мир“ строится на основе языковых навыков группы… Мы видим, слышим, чувствуем и мыслим так, а не иначе, главным образом потому, что языковые навыки нашего общества предопределяют выбор интерпретаций».

Грамматика немецкого языка несомненно предъявляет особые требования к объему фонологической рабочей памяти, поскольку критический компонент правильной интерпретации сказанного, отрицание, может стоять в самом конце предложения. Возможные психологические следствия из этого факта, насколько нам известно, никогда не проверялись эмпирически. Другой пример: французские глаголы чрезвычайно абстрактны, тогда как русские глаголы требуют довольно подробной спецификации характера действия: для носителя русского языка змея «выползает», человек «выходит», птица «вылетает» — во всех этих случаях вполне можно было бы использовать один единственный французский глагол «sortir» («покидать»). Эти различия могут влиять на характер распределения внимания и на интерпретацию воспринимаемых и описываемых эпизодов, но опять же соответствующие эксперименты нам не известны.

Еще одно интересное различие между казалось бы совсем близкими языками состоит в том, что использование немецких глаголов движения неявно предполагает указание цели, там где английские глаголы допускают описание лишь потока последовательных изменений. Вероятная причина этого состоит в специфике аспекта — английской «ing»-овой формы глаголов. Она позволяет описывать процесс как некоторое длящиеся состояние изменения, происходящего сейчас — безотносительно к прошлому и будущему. Отсутствие подобной специальной формы глаголов в немецком языке навязывает более целостное понимание событий, где всякое действие и изменение предполагают начало, а также более или менее целесообразный конец. Так, для немца «корабль опускается на дно», тогда как для англичан (и, судя по всему, также и для русских) корабль просто тонет: «is sinking». Возможно, именно поэтому удается обнаружить заметные различия в пересказывании последовательности событий носителями английского и немецкого языков. Различия возникают, отчасти, и при наблюдении событий — в отличие от англичан немцы чаще ищут глазами возможную конечную точку некоторого движения, даже если это движение состоит всего лишь в перемещении группы утят по двору.

Трудно удержаться от спекулятивного, к сожалению, совершенно непроверяемого предположения о том, что обнаруженные различия в описании событий могут обьяснять фундаментальные различия англоязычной (аналитической) и немецкоязычной (более целостной) философских традиций, а также тот неоспоримый факт, что атомистические подходы в психологии представлены, главным образом, работами английских и американских колллег, тогда как гештальтпсихология и разнообразные подходы к проблематике деятельности и действия первоначально возникли именно в сфере немецкого языка. Таким образом, даже если, как свидетельствуют экспериментальные данные, справедлива лишь слабая версия гипотезы лингвистической относительности, «слабое взаимодействие» языка и мышления также смогло привести к чрезвычайно заметным последствиям!

В последние два десятилетия в результате быстрого развития знаний о когнитивных процессах, а также демонстрации явной ошибочности строгой версии гипотезы лингвистической относительности проблема взаимоотношения языка и мышления начинает рассматриваться в совершенно новом аспекте. В работах по когнитивной лингвистике начинает доминировать точка зрения, которая может быть названа «речь для мышления». Предполагается, что за различными языками, при всем их разнообразии, кроятся единые когнитивные универсалии и общие социальные формы деятельности. Иными словами, некоторые фундаментальные процессы, или принципы организации познания универсальны и первичны, а языки отличаются характером средств, позволяющих выражать и поддерживать отдельные аспекты этих процессов.

Наиболее дифференцированное, проработанное вплоть до технических деталей обоснование этой точки зрения можно найти в работах по сравнению языков. Здесь же можно найти указания на то, что понимается под «когнитивными универсалиями». По мнению известного русского лингвиста А. Е. Кибрика, один из общих когнитивных принципов состоит в нашей чувствительности к различию нормального (естественного, ожидаемого) и атипичного (маловероятного, неестественного) положений дел в мире. В отношении языковых проявлений этого принципа, говорящий стремится выражать нормальное положение дел в мире простейшими языковыми средствами, или даже вообще не выражать, и использовать специальные кодирующие средства для менее типичного случая (см. Кибрик, 1998).

Примером может служить категория числа. Во всех языках для кодирования единственного числа используется меньше, или, по крайней мере, не больше лингвистического материала, чем для кодирования множественного. Очевидно в случае счетных объектов форма единственного числа является когнитивно нормальной. Иначе обстоит дело со словами, обозначающими собирательные совокупности объектов (морковь, брусника, песок). Здесь менее типичным и поэтому специально маркируемым оказывается аналог формы единственного числа (морковка, брусничина, песчинка). Другой пример действенности того же принципа связан с явлением анафоры — замены существительных и личных имен местоимениями, а иногда и так называемой «нулевой формой», когда референт вообще явно не присутствует в тексте, даже в форме местоимения, хотя постоянно имеется в виду по существу. Использование «нулевой формы» характерно, скажем, для кратких биографических описаний: «Родился в 1869 году. Учился в Санкт-Петербургском университете», и т. д. Чем менее явно некто или нечто упоминается «по имени» собственно в корпусе речи, тем выраженнее может быть при прочих равных условиях их психологическое присутствие в качестве когнитивных референтов. Одушевленные референты психологически важнее, они скорее привлекают наше внимание — поэтому, как показывают наблюдения, они значительно чаще замещаются в речи местоимениями и «нулевой формой», чем неодушевленные.

Еще один универсальный когнитивный принцип связан с существованием личной сферы говорящего-слушающего и с языковым маркированием психологической близости к ней. Для этого в различных языках мира используется хорошо известная иерархия личных местоимений

я > мы > ты > вы > он/она > они

и целый арсенал грамматических средств, соответствующих разным уровням — «лицам» — этой иерархии (или, быть может, градиента). В частности, когнитивно нормальным, не требующим специального языкового маркирования является случай, когда первые лица играют роль активного начала, т. е. роль АГЕНСов высказывания, тогда как лица в правой части иерархии личных местоимений и безличные объекты — ПАЦИЕНСов. Всякие отклонения от этого, ожидаемого случая требует использования специальных языковых средств. То, насколько тонко язык реагирует на близость другого человека к личной сфере, можно проиллюстрировать употреблением местоимений «ты» и «вы». Обычно мы не можем, не нарушив границ личной сферы, обратиться к незнакомому взрослому человеку на «ты». Однако такое обращение естественно по отношению к незнакомому ребенку, а также к домашним животным. Существуют, впрочем, обстоятельства, когда включение незнакомого взрослого в собственную личную сферу вполне возможно, а именно тогда, когда существует хотя бы потенциальная угроза для его жизни: «Берегись автомобиля», «Не стой под стрелой!» и даже «Ну как мы себя чувствуем?».

Во всех приведенных примерах принципы когнитивной организации выявляются посредством языка, так что фактически мы наблюдаем некоторые когнитивно-коммуникативные феномены. Можно допустить, что сами высшие познавательные процессы неоднородны: мышление вне сферы коммуникации (если только таковое действительно имеется у человека) может быть иным, отличным от мышления, которое в других сферах жизнедеятельности, особенно в области социального интеллекта, едва ли может быть отделено от коммуникации и речи. Эти соображения определяют еще одну теоретическую позицию, получившую название «мышление для речи». Согласно этой точке зрения, конкретный язык не просто выражает доступными ему средствами универсальные принципы мышления, но существует и обратная зависимость — некоторое подмножество процессов мышления включено в обслуживание коммуникации и адаптивно меняется в зависимости от особенностей присутствующих в языке средств выражения. Так, в приведенном примере восприятия и описания событий англо- и немецкоязычными испытуемыми. различия между двумя группами наблюдались только в контексте актуальной или потенциальной коммуникативной задачи. Если испытуемые просто должны были молча отмечать эпизоды фильма, нажимая пальцем на кнопку, количество выделяемых этими группами событий сравнивалось между собой.

Разумеется, необходима дополнительная проверка этих новых данных и дальнейшее обсуждение теоретических подходов, чтобы можно было с уверенностью сказать, в каких контекстах деятельности и в какой форме (в частности, на каких уровнях) происходит взаимодействие мышления и речи. Главным итогом 40 лет когнитивных исследований «лингвистической относительности» является то, что эта фундаментальная проблема, наконец-то, переведена из области преимущественно философских споров в плоскость эмпирического анализа, где полем проверки гипотез служат десятки и сотни реально существующих языковых сообществ.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Свитов Сергей
Статью разместил: Свитов Сергей
Свитов Сергей – Ученик Воронежского Института Практической Психологии и Психологии Бизнеса. Рассматриваю психологию как реальный инструмент изменений и приобретения навыков. Если рассматривать психологию как "супчик для души", жевания соплей, и сантименты, то результаты будут носить случайный характер. Ищите меня в ВКонтакте!

Есть что сказать по теме, оставь комментарий:

Уведомление
avatar
wpDiscuz

Есть что сказать по теме, оставь комментарий:

Есть что сказать по теме, оставь комментарий: